Александр Микрюков
ОБЪЯСНЕНИЕ ЛЮБВИ, или Поэт Владимир Серафимов
На больном аккордеоне, на котором белых клавиш до обидного немного, да и те, что есть, простывши на ветру весеннем теплом, то хрипят, то нежно стонут о любви сплошно кромешной, живописно–расписной. Мимо нот бродяга пилит, то канкан, то марсельезу на углу двух милых улиц — Биржевой и Пролетарской — возле храма и театра, кабака и балагана, запивая хрен слезами, распевая, как больной. Во субботу, чуть не плача, собирает электричка всех измученных нарзаном — за грехи и за грешки, — и в тоске необъяснимой без обратного билета, впрочем, как и без прямого, отправляет в Петушки. В Петушках — медовый запах, да хрустальные стаканы, и бананы на березах, и такая благодать, от которой каждый хочет обладать виолончелью и душой, конечно, тоже, если может, обладать…
Трехглавый дракон с чувством пел хором…
Что это было? Это песня «Без определенного М.Ж.», написанная Владимиром Серафимовым для нового альбома — «Перекурчик в ДК».
Много лет пытаюсь понять, что именно подкупает меня в его стихах. Почему на его концертах интересно и полуграмотным подросткам, и искушенным в жизни и поэзии взрослым? Вот, попробовал записать этот текст в строчку — посмотреть, не исчезнет ли его обаяние, если максимально удалиться от мелодии русского шансона, от интонаций исполнителя. Но в прозаическом воплощении песни только прояснились нотки поэмы Венечки Ерофеева «Москва–Петушки».
В том и дело, что творчеству Серафимова присуще коренное свойство — многослойность. Слой первый — несколько хулигански растрепанные строки (»запивая хрен слезами») соседствуют с лирически–проникновенными (»белых клавиш до обидного немного»), парижский аккордеон переходит в рок–драйв, — и этот слой доступен каждому на уровне интуитивного восприятия.
Слой второй — культурный — отсылает образованного слушателя к многочисленным источникам: в частности, в этом стихотворении — к Вене Ерофееву, Высоцкому (»чуть не плача» — «Канатчикова дача»), шансону Шарля Азнавура, живописи Кустодиева (»Биржевой и Пролетарской») или Шагала, снова к Высоцкому (»кабака и балагана» — это из «И ни церковь, ни кабак — ничего не свято») и т.д., и т.п.
Слой третий предназначен для культурного думающего человека, — перемешивая все это, Серафимов постоянно спорит, иронизирует (»бананы на березах»), осмысливает (»обладать виолончелью»). Четвертый слой, к сожалению, бесполезно обсуждать на бумаге: он заключается в том, что музыка эмоционально подчеркивает смысл или иронизирует над собой, традицией, словами. Вот первый секрет успеха «Сада» — что бы ни пел Серафимов, он поет хором, как трехглавый дракон.
Не играйте с пианистом! Стреляет, как умеет…
Второй секрет заключается в принципиальной и последовательной раздвоенности (дихотомии), диалектичности поэзии (и музыки) Серафимова. Мысль множится, выпускает веточки, а те — почки. Противопоставление жизни и поэзии (»мимо нот бродяга пилит»), народной и ностальгической музыки — и панк–рока (аккордеон, флейта, скрипка в составе рокбанд–формирования), смешение в стихах дворового опыта и глубоко понятой культуры.
Умение видеть смысл и поэзию на улице (Бродяга, играющий Музыку) — совмещаются со способностью видеть живых людей во Владимире Высоцком, Иосифе Бродском, Николае Рубцове, Джиме Моррисоне,Венечке Ерофееве. Эти поэты то построчно, то подспудно, то целыми стихами появляются в альбомах «Сада» (из живущих поэтов — Иртеньев и Александров (и одна строчка из Микрюкова)).
Отсюда же берется третий секрет — гармоничность и драматичность лирического героя и самого автора.
Гармоничность в том, что мир для Серафимова, и его лирического героя целостен, пройден от Пушкина до дворовой рок–группы. «Канкан и марсельеза», которые играет бомж на углу Биржевой и Пролетарской, заставляют остановиться, слушать, убеждаться в неистребимости музыки. Трава все время проламывает асфальт.
Драматичность в том, что всем Поэтам место в психушке, в том, что траву упорно продолжают закатывать асфальтом.
Вот такой лирический герой, такой сценический образ автора—они привлекают слушателя. Серафимов говорит о нас с вами, которым все вокруг одновременно и противно, и прекрасно о тех, кто посещает в этой жизни храм и театр, и кабак и балаган, «запивая хрен слезами».
«Что под ненавистью дышит оскорбленная любовь»
Главный секрет лежит в глубине. Я все время пытаюсь проникнуть вглубь генеалогии творчества Серафимова, в корни. Народная песня (русская и любая другая) — городской романс — русский шансон — арт–рок — панк,— таков музыкальный пунктир его стиля. Серафимов, Иртеньев, Высоцкий, Бродский, Хармс, Саша Черный, Маленький Принц (песня «Фонарщик»), Маугли (»Вы ходили лесом, как больные звери»)…— идя по этому литературному ряду, я обнаружил однажды строку Лермонтова, которая многое мне объяснила: «…под ненавистью дышит оскорбленная любовь».
В основе всей двойственности, противоречивости лежат начало и следствие — любовь и оскорбленная любовь.
Это и есть главный секрет: если петь о любви (не путать с нынешней телеэстрадой), — вызовешь чувство любви. Если петь об оскорбленной любви — вызовешь у слушателя чувство общности, доверия, потому что рок–слушатель — всегда бунтарь, хиппи, панк…
Изданный в нынешнем году альбом «Перекурчик в деревенском кабаре» потому и радует еще больше, чем любимые «Помойка», «Мы пред врагом не спустили», «С котом по эту сторону окна», — потому в нем больше прямого лирического объяснения в любви (он добрее, чем предыдущие). Именно от того он мудрее предыдущих. Сам Володя Серафимов сказал об этом: «Знаешь, скорее у меня под любовью дышит оскорбленная ненависть».
Александр Микрюков
«Брестский курьер», № 18(530), апрель 2001.
